Впервые опубликовано в медиа о поэзии Prosodia.
Книга поэта Андрея Фамицкого, уже не первая, носит весьма симптоматичное название: «Руины башни из слоновой кости». Несмотря на отсутствие вокруг неё какого-либо ярко выраженного ажиотажа, её вполне можно считать знаковой для нашего времени, нестабильного и весьма тревожного. Общеизвестно, что фраза «башня из слоновой кости» символически выражает отчуждённость поэта от социума и малоприглядной реальности. Однако в слове «руины» — вся суть происходящего и одновременно трагедия лирического героя. Он и хотел бы остаться в контексте литературы, но нынешние реалии ему этого сделать не позволяют. Остаётся ходить по обломкам прежней роскоши и среди них определять своё, возможно ещё не потерянное место под солнцем.
Сам Фамицкий выражал свою обеспокоенность тем фактом, что литературная общественность и критики уделяют его последнему детищу относительно мало внимания. Но как будто бы ответ на этот вопрос имеется. Многие ли читатели (в том числе и профессиональные) являются любителями предельного откровения, доходящего порой до разоблачения мира и прямой демонстрации творящегося в нём зла?
А между тем автор «Башни» не стремится растворить своё лирическое я в обилии метафор и аллегорий. Его голос звучит весьма отчётливо — и нередко в нём слышится досада, раздражение, даже язвительность и желчность. А ещё как будто бы обида на людей и на самого себя — что не всё идёт по плану, как хотелось бы, и даже собственное творчество не приносит удовлетворения, порождая бесконечную рефлексию по поводу «Кто я в этом мире? Что от меня останется»? Это честная позиция, и в ней подкупает прежде всего то, что у автора нет стремления кому-то понравиться, что-то сказать в угоду публике. Он просто говорит то, что думает — и порой не скупится в выражениях. Но даже нарочитая резкость и грубость высказывания не убивают поэзии.
Можно ли считать, что «Руины башни» — шаг вперёд в творческом становлении поэта? Конечно, ответ на этот вопрос зависит от ракурса видения. С одной стороны, здесь повторяются характерные для автора мотивы и темы — особенно в первом разделе, отчасти отсылающем к реальной биографии поэта, к его личной жизни, в которой немало и горя, и разочарований. Но в то же время с уверенностью можно сказать, что автор без труда перешагнул это личное и вышел на широкое поле не только русской, но и мировой культуры, постигая связь времён, некую закономерность бытия человека, стремящегося примирить несовершенство земной жизни с эстетикой прекрасного. Как одно с другим уживается, и спасает ли щит культуры от болезненных уколов судьбы — наверное, один из главных онтологических вопросов книги.
Но пройдёмся по разделам. Их всего три — «Башня», раздел переводов «Телескоп и глобус» и «Руины башни». Цельность художественного замысла поражает. По сути, это история творца, представшего перед нами в трёх ипостасях: поэт рефлексируюший, поэт анализирующий и сопоставляюший, поэт наблюдающий и сочувствующий. Первый раздел очень личный. Это исповедь человека, стремящегося преодолеть препоны бытовой грязи и что-то разглядеть «во тьме культурной». Человека, распятого между литературой и земной жизнью:
Привидится чертовщина в четыре часа утра,
как будто уже мужчина, но всё ещё сирота.
Что будущее безбожно, а прошлое есть и есть.
А всё-то идёт как должно — встаёшь на работу в шесть.
Психологическая травма прошлого и, как следствие, отсутствие веры в будущее, не мешают лирическому герою совершать каждодневный ритуал хождения на работу и обратно. Чтобы всё было «как должно». Но куда деть, выражаясь словами Горького, «свинцовую мерзость жизни»? Что ей противопоставить, чтобы очистить от черноты собственную душу»? Есть только творчество, литература, способные трансформировать отрицательную энергию в положительную. Тем и спасается автор:
эти сказки для взрослых кому я ещё расскажу,
снег ложится на снег, и чернеет души домовина,
поднимусь на рабочее место и строчки сложу,
но надеюсь, что ты никогда не прочтёшь их, Марина.
Свои подлинные сокровища автор находит в книгах, купленных «не за бесценок», но способных восстановить естественную гармонию мира и хотя бы временно примирить даже с собственной (кажущейся) несостоятельностью:
обычно здесь поэты ставят точку,
но я себя поэтом не считаю…
зато когда я погружаюсь в толщу
бессмысленности, смысла и читаю,
то я поэт, а не Oxxxymiron. (Внесён Минюстом РФ в список иностранных агентов. — Ред.)
И всё бы хорошо, но неизменно вызревает вопрос о собственном предназначении в культуре и литературе. «Поэт должен быть беспощаден к себе», — утверждает Фамицкий, и очень чётко следует этому правилу. Да, к себе он беспощаден и даже жесток — настолько, что жестокость эта становится своеобразным художественным методом. Его можно назвать методом нарочитого самоуничижения, бесконечной рефлексии и онтологического вопрошания. Возможно, с целью получить одобрение/опровержение этой мысли читателем. Но при этом поэт не лукавит. Он судит о себе и своём вкладе в литературу по гамбургскому счёту. Его, как и всех, более всего волнует вопрос, удастся ли оставить в мире хоть какой-то след после своего существования. Иначе говоря — получится ли расписаться в книге вечности? Но ответа нет — и получить его при жизни довольно проблематично:
как вещи, увозимые на дачу
в последний или предпоследний путь,
я что-то значу, но почти не значу —
потомки разберутся как-нибудь.
не от шкатулки антиквариатной,
в ней драгоценных не найдя камней, —
избавятся от тумбы прикроватной
и от меня, лежавшего на ней.
А то, что эти запросы мирозданию лишены исключительности, вполне убедительно доказывает следующий раздел книги. Сразу и не поймёшь, что перед нами переводы — настолько органично мысли поэтов прошлых веков вписываются в канву философских размышлений самого автора. Кажется, он просто продолжает свой монолог о жизни и смерти, о бренности бытия и неизбежности сосуществования возвышенного и низменного, прекрасного и уродливого. Очевидно, Фамицкому очень близка эстетика французских символистов с их декадентскими настроениями и эстетизацией распада. Например, перевод из Шарля Бодлера «Враг» воспринимается как личная история самого переводчика:
Темнее бури молодость была
и сад шалел от всполохов нечастых
но отревела, отгремела мгла.
плоды похитив и разрыв участок…
Сад — образ весьма нередкий и в творчестве Фамицкого. Это некий концепт осваиваемого поэтом с той или иной степенью успешности культурного пространства, которое должно стать частью личного духовного опыта творца. И здесь возникает изматывающая душу дилемма: либо «новые цветы» сумеют прорасти «из грязи и тщеты», либо Враг, которым нередко является сам творец, окончательно высосет «сердца сок». При этом, подобно Бодлеру, автор «Руин» сохраняет веру в то, что смерть и тлен, неизбежный физический распад материи не смогут посягнуть на «божественную суть» вещей и явлений, не затронут бессмертные смыслы, во имя которых всё и созидается. И та, кому однажды предстоит стать «горой гниющей плоти», в памяти поэта останется жить как нечто прекрасное и в красоте неизменное. Амбивалентный образ цветов, скрывающих червоточину, эстетика жизни как страшного сна возникает в переводе из Артура Рембо «Искательницы вшей». И все последующие переводы этого автора как будто подготавливают нас к последнему — самому драматичному — разделу книги.
Стихи третьего раздела, самого острого и злободневного, скорее всего были написаны уже после всем известных событий. Они погружают нас в текущий момент действительности, но живо перекликаются с предыдущей частью. В переводах Фамицкого тоже показана смерть — и «крупным планом», как частное проявление, и как эпически масштабное бедствие, уносящее миллионы жизней.
У книги весьма грустный финал. Лирический герой Фамицкого, опорой существования которого является мировая культура, как будто теряет почву под ногами. Он убеждён в безысходности любых попыток сопротивления злу, потому что зла стало слишком много:
нет, в это время полночное
больно вынашивать суть
лучше, как беспозвоночное
скомкать себя и уснуть
Проблески надежды иногда возможны, и даже в «ночь без какого-либо света» не угасает до конца вера, что «Господь всё заново создаст». Но постепенно страшные образы настоящего, подлинная, без тени прикрас, реальность вытесняют всё остальное, не оставляя выбора: «скоро нас будут брать / по очереди и скопом, / спрятать в подпол тетрадь, / не быть Эзопом», «в ожидании перемен / устанавливай VPN».
Возникающий в заключительном стихотворении «литературный образ» Пушкина совсем не случаен — он становится логическим завершением всего происходящего:
стенанием не осквернили,
молчанием не вознесли.
под толщей снега и земли
мы Пушкина похоронили.
Что означает для России похороненный Пушкин? Безусловно, это похороны культуры — всего многовекового наследия, оказавшегося под прицелом не слишком сведущих в подобных вопросах чиновников и бюрократов. Но собирательное «мы» в данном случае недвусмысленно намекает на то, что поэт не остаётся в стороне в ситуации тотального бедствия и рефлексивно ощущает и долю своей вины за случившееся. Со-переживание и со-страдание — разве не они признак настоящего в поэзии?
Книга Фамицкого резкая, болючая и местами даже жестокая, не щадящая своего читателя. Но это только потому, что автор предельно откровенен. Мне кажется, даже этого будет достаточно, чтобы назвать «Руины» одной из лучших и симптоматичных книг современности.
Елена Севрюгина
Стихи нашего времени
Книга поэта Андрея Фамицкого, уже не первая, носит весьма симптоматичное название: «Руины башни из слоновой кости». Несмотря на отсутствие вокруг неё какого-либо ярко выраженного ажиотажа, её вполне можно считать знаковой для нашего времени, нестабильного и весьма тревожного. Общеизвестно, что фраза «башня из слоновой кости» символически выражает отчуждённость поэта от социума и малоприглядной реальности. Однако в слове «руины» — вся суть происходящего и одновременно трагедия лирического героя. Он и хотел бы остаться в контексте литературы, но нынешние реалии ему этого сделать не позволяют. Остаётся ходить по обломкам прежней роскоши и среди них определять своё, возможно ещё не потерянное место под солнцем.
Сам Фамицкий выражал свою обеспокоенность тем фактом, что литературная общественность и критики уделяют его последнему детищу относительно мало внимания. Но как будто бы ответ на этот вопрос имеется. Многие ли читатели (в том числе и профессиональные) являются любителями предельного откровения, доходящего порой до разоблачения мира и прямой демонстрации творящегося в нём зла?
А между тем автор «Башни» не стремится растворить своё лирическое я в обилии метафор и аллегорий. Его голос звучит весьма отчётливо — и нередко в нём слышится досада, раздражение, даже язвительность и желчность. А ещё как будто бы обида на людей и на самого себя — что не всё идёт по плану, как хотелось бы, и даже собственное творчество не приносит удовлетворения, порождая бесконечную рефлексию по поводу «Кто я в этом мире? Что от меня останется»? Это честная позиция, и в ней подкупает прежде всего то, что у автора нет стремления кому-то понравиться, что-то сказать в угоду публике. Он просто говорит то, что думает — и порой не скупится в выражениях. Но даже нарочитая резкость и грубость высказывания не убивают поэзии.
Можно ли считать, что «Руины башни» — шаг вперёд в творческом становлении поэта? Конечно, ответ на этот вопрос зависит от ракурса видения. С одной стороны, здесь повторяются характерные для автора мотивы и темы — особенно в первом разделе, отчасти отсылающем к реальной биографии поэта, к его личной жизни, в которой немало и горя, и разочарований. Но в то же время с уверенностью можно сказать, что автор без труда перешагнул это личное и вышел на широкое поле не только русской, но и мировой культуры, постигая связь времён, некую закономерность бытия человека, стремящегося примирить несовершенство земной жизни с эстетикой прекрасного. Как одно с другим уживается, и спасает ли щит культуры от болезненных уколов судьбы — наверное, один из главных онтологических вопросов книги.
Но пройдёмся по разделам. Их всего три — «Башня», раздел переводов «Телескоп и глобус» и «Руины башни». Цельность художественного замысла поражает. По сути, это история творца, представшего перед нами в трёх ипостасях: поэт рефлексируюший, поэт анализирующий и сопоставляюший, поэт наблюдающий и сочувствующий. Первый раздел очень личный. Это исповедь человека, стремящегося преодолеть препоны бытовой грязи и что-то разглядеть «во тьме культурной». Человека, распятого между литературой и земной жизнью:
Привидится чертовщина в четыре часа утра,
как будто уже мужчина, но всё ещё сирота.
Что будущее безбожно, а прошлое есть и есть.
А всё-то идёт как должно — встаёшь на работу в шесть.
Психологическая травма прошлого и, как следствие, отсутствие веры в будущее, не мешают лирическому герою совершать каждодневный ритуал хождения на работу и обратно. Чтобы всё было «как должно». Но куда деть, выражаясь словами Горького, «свинцовую мерзость жизни»? Что ей противопоставить, чтобы очистить от черноты собственную душу»? Есть только творчество, литература, способные трансформировать отрицательную энергию в положительную. Тем и спасается автор:
эти сказки для взрослых кому я ещё расскажу,
снег ложится на снег, и чернеет души домовина,
поднимусь на рабочее место и строчки сложу,
но надеюсь, что ты никогда не прочтёшь их, Марина.
Свои подлинные сокровища автор находит в книгах, купленных «не за бесценок», но способных восстановить естественную гармонию мира и хотя бы временно примирить даже с собственной (кажущейся) несостоятельностью:
обычно здесь поэты ставят точку,
но я себя поэтом не считаю…
зато когда я погружаюсь в толщу
бессмысленности, смысла и читаю,
то я поэт, а не Oxxxymiron. (Внесён Минюстом РФ в список иностранных агентов. — Ред.)
И всё бы хорошо, но неизменно вызревает вопрос о собственном предназначении в культуре и литературе. «Поэт должен быть беспощаден к себе», — утверждает Фамицкий, и очень чётко следует этому правилу. Да, к себе он беспощаден и даже жесток — настолько, что жестокость эта становится своеобразным художественным методом. Его можно назвать методом нарочитого самоуничижения, бесконечной рефлексии и онтологического вопрошания. Возможно, с целью получить одобрение/опровержение этой мысли читателем. Но при этом поэт не лукавит. Он судит о себе и своём вкладе в литературу по гамбургскому счёту. Его, как и всех, более всего волнует вопрос, удастся ли оставить в мире хоть какой-то след после своего существования. Иначе говоря — получится ли расписаться в книге вечности? Но ответа нет — и получить его при жизни довольно проблематично:
как вещи, увозимые на дачу
в последний или предпоследний путь,
я что-то значу, но почти не значу —
потомки разберутся как-нибудь.
не от шкатулки антиквариатной,
в ней драгоценных не найдя камней, —
избавятся от тумбы прикроватной
и от меня, лежавшего на ней.
А то, что эти запросы мирозданию лишены исключительности, вполне убедительно доказывает следующий раздел книги. Сразу и не поймёшь, что перед нами переводы — настолько органично мысли поэтов прошлых веков вписываются в канву философских размышлений самого автора. Кажется, он просто продолжает свой монолог о жизни и смерти, о бренности бытия и неизбежности сосуществования возвышенного и низменного, прекрасного и уродливого. Очевидно, Фамицкому очень близка эстетика французских символистов с их декадентскими настроениями и эстетизацией распада. Например, перевод из Шарля Бодлера «Враг» воспринимается как личная история самого переводчика:
Темнее бури молодость была
и сад шалел от всполохов нечастых
но отревела, отгремела мгла.
плоды похитив и разрыв участок…
Сад — образ весьма нередкий и в творчестве Фамицкого. Это некий концепт осваиваемого поэтом с той или иной степенью успешности культурного пространства, которое должно стать частью личного духовного опыта творца. И здесь возникает изматывающая душу дилемма: либо «новые цветы» сумеют прорасти «из грязи и тщеты», либо Враг, которым нередко является сам творец, окончательно высосет «сердца сок». При этом, подобно Бодлеру, автор «Руин» сохраняет веру в то, что смерть и тлен, неизбежный физический распад материи не смогут посягнуть на «божественную суть» вещей и явлений, не затронут бессмертные смыслы, во имя которых всё и созидается. И та, кому однажды предстоит стать «горой гниющей плоти», в памяти поэта останется жить как нечто прекрасное и в красоте неизменное. Амбивалентный образ цветов, скрывающих червоточину, эстетика жизни как страшного сна возникает в переводе из Артура Рембо «Искательницы вшей». И все последующие переводы этого автора как будто подготавливают нас к последнему — самому драматичному — разделу книги.
Стихи третьего раздела, самого острого и злободневного, скорее всего были написаны уже после всем известных событий. Они погружают нас в текущий момент действительности, но живо перекликаются с предыдущей частью. В переводах Фамицкого тоже показана смерть — и «крупным планом», как частное проявление, и как эпически масштабное бедствие, уносящее миллионы жизней.
У книги весьма грустный финал. Лирический герой Фамицкого, опорой существования которого является мировая культура, как будто теряет почву под ногами. Он убеждён в безысходности любых попыток сопротивления злу, потому что зла стало слишком много:
нет, в это время полночное
больно вынашивать суть
лучше, как беспозвоночное
скомкать себя и уснуть
Проблески надежды иногда возможны, и даже в «ночь без какого-либо света» не угасает до конца вера, что «Господь всё заново создаст». Но постепенно страшные образы настоящего, подлинная, без тени прикрас, реальность вытесняют всё остальное, не оставляя выбора: «скоро нас будут брать / по очереди и скопом, / спрятать в подпол тетрадь, / не быть Эзопом», «в ожидании перемен / устанавливай VPN».
Возникающий в заключительном стихотворении «литературный образ» Пушкина совсем не случаен — он становится логическим завершением всего происходящего:
стенанием не осквернили,
молчанием не вознесли.
под толщей снега и земли
мы Пушкина похоронили.
Что означает для России похороненный Пушкин? Безусловно, это похороны культуры — всего многовекового наследия, оказавшегося под прицелом не слишком сведущих в подобных вопросах чиновников и бюрократов. Но собирательное «мы» в данном случае недвусмысленно намекает на то, что поэт не остаётся в стороне в ситуации тотального бедствия и рефлексивно ощущает и долю своей вины за случившееся. Со-переживание и со-страдание — разве не они признак настоящего в поэзии?
Книга Фамицкого резкая, болючая и местами даже жестокая, не щадящая своего читателя. Но это только потому, что автор предельно откровенен. Мне кажется, даже этого будет достаточно, чтобы назвать «Руины» одной из лучших и симптоматичных книг современности.
Не стесняйтесь, пишите!
E-mail:
v@gora-izdat.ru
