Впервые опубликовано в литературном журнале «Урал».

Ольга Василевская

Время светлых странностей

Эта книга представляет собой новый вид мемуаристики, основанной на первоисточниках из соцсетей и телеграм-каналов. Люди пишут. Ежедневно фиксируя события нашего странного времени и мысли по их поводу. О художественно-интеллектуальных достоинствах многих «марающих» гипотетическую «бумагу» своих аккаунтов можно поспорить. Прочитал — забыл.

И совсем не то, когда и пишется привычно с прицелом на сиюминутность (завтра всё это провалится в пропасть под спудом новых постов), но в то же время знаешь, что всё это останется в интернетной ноосфере. На века. Словом — «а не выдумать ли новый жанр?». А почему, собственно, новый? Разве не является «Дневник писателя» Достоевского по сути тем же самым? Свежим, ещё не успевшим застыть слепком времени, который, впрочем, понятен и легко осмысляем и на довольно ощутимом временном расстоянии.

Кажется, у Бориса Кутенкова получилось пересобрать прошлый литературно-мемуарный опыт на новый лад. И потомкам будет небезынтересно узнать, как выглядел литпроцесс в первой четверти XXI века глазами его активного участника. Структура книги такова, что когда её читаешь, то всё — как в первый раз. Будто и не читала прежде этих постов через несколько минут после их публикации. Очевидно, это происходит по двум причинам. Во-первых, все заметки собраны по тематическим разделам. Это, наверное, как нудное упражнение для тренировки зрения — отделять чёрные фасолинки от белых и складывать их в разные кучки. Золушкин труд, который, однако, в случае с текстами дисциплинирует и, как бы это ни прозвучало, вдохновляет. Из этого логично вытекает и «во-вторых». У Кутенкова и правда выстроился некий сюжет, о котором сказано вскользь в авторском предисловии. Одно эссе тематически плавно перетекает в другое, будто автор говорит: «а вот кстати...» Это похоже на тягучую, но захватывающую застольную беседу, где начали с обмена семейными новостями, а закончили политикой. И постепенно собирается перед нами пазл личности автора. Пазл его мировоззрения в контексте современности.

Впечатлительно-многословный школьник из «нулевых», слишком интеллигентный на фоне своих гоповатых сверстников и слишком укоренённый в массовой культуре, как в музыкально-попсовой, так и в литературе (Донцова, Маринина...), — отчасти он таким же и остался. Многословность стала ещё более цветистой и иногда не поддающейся дешифровке, если не знать контекста. Раздвоенность между сложной, интеллектуально и эмоционально насыщенной поэзией (в том числе и собственной) и масскультом в некоторых его проявлениях — об этом не единожды сказано в книге. Как и о собственном промежуточном статусе в (убеждён автор) искусственно созданной литературной иерархии, о вечном нахождении между молотом и наковальней, когда вроде бы ещё не литературный «старец» и не зазвездившийся хайпожор (хотя по количеству упоминаний в Сети он обогнал многих), но уже автор многих нужных литературе проектов, способных отделить чёрные фасолинки от белых, дать понять нам, кто есть кто ныне в словесности.

В конце первого раздела Кутенков, на предыдущих страницах рассуждавший о природе поэзии вообще и о стихах конкретных литературных персоналий, внезапно предельно откровенно оценивает и своё собственное творчество в нескольких ипостасях — и как поэта, и как критика-культуртрегера. Это позволяет заглянуть в условную замочную скважину и подсмотреть если не «из какого сора», то каким способом растут стихи Бориса Кутенкова — «протяжного поэта» (определение Данилы Иванова) с «засильем пятистопного анапеста» (из эпиграммы, написанной когда-то Сергеем Арутюновым на полях его подборки).

Второй раздел, «„Джедай с лопатою света“ и другие эссе», кажется наиболее драматичным. На этих страницах в чат вошла актуальная повестка. Уже давно не секрет, что после определённой даты литературная жизнь прежней не будет. И автор, которого меньше всего подозреваешь в интересе к «политическому», с горечью пишет об этих изменениях, повлиявших на отношение к стихам, на общение с коллегами. Этот раздел — доверительный и тонкий разговор с читателем. Без нервного вопрошания — «С кем ты?»: каков бы ни был ответ, это не должно отвлекать от главного — от самой поэзии, чтоб не истончился и не высох этот живительный ручеёк.

Не так уж не правы те, кто не приветствует слишком явного озвучивания своей политической позиции. Подбивать баланс будем потом, а пока — творить вопреки всему.

О своём «вопрекизме» Борис Кутенков говорит с долей самоиронии, называет свою бурную культуртрегерскую жизнь то «деятельной депрессией», то желанием убыстриться. Для творческого акта же важно другое — уединённое, провинциальное, выбивающее из привычного ритма.

О провинции (без негативных коннотаций — «для обидчивых можно заменить на „регион“») Борис пишет много, с ощущением новизны и непрекращающегося удивления от того, как там воспринимают «столичную» поэзию — без снобизма, внимательно и с желанием вникать и читать. Может быть, именно из этого вырастает привычка автора уезжать в маленькие города для уединённого творчества, плодотворного чтения и самопознания, чтобы почувствовать себя кем-то ещё, не похожим на привычного, которого знает Москва и которого (что удивляет автора) много читают и в провинции. Свои уединённые ретриты без интернета и нежелание обзаводиться смартфоном Борис относит к своим «светлым странностям», помогающим переварить реальность, меняющуюся едва ли не ежедневно не всегда светлым образом.

От рассуждений об этой самой реальности и реакции на неё литпроцесса повествование раздела выруливает на бытовые истории, немного ироничные, приправленные даже некоторым мистицизмом, происходящие в уединённости провинциальных квартир. И создаётся ощущение, что даже в этих специально созданных обстоятельствах автор не один ни минуты (кот под кроватью, голубь-соглядатай, сосед, который умер...). В этом разделе, пожалуй, всё, что о жизни, что позволяет твёрдо стоять на земле, о тех мелочах, приятных или не очень, которые не дают сойти с ума. Ну, и конечно, о стихах, об их восприятии самим автором и о восприятии его собственных стихов другими. О всепобеждающем «вопрекизме» литературных мероприятий в столицах и в более скромных населённых пунктах. Где каждый, кто способен адекватно воспринимать литературу и жизнь, — тот самый «джедай с лопатою света» (метафора из стихотворения Анны Русс).

Третий раздел своим названием говорит сам за себя — «О классиках и современниках». Здесь более масштабно раскрывается именно культуртрегерская составляющая деятельности Кутенкова. Но мы имеем дело не с отстранённой фиксацией явлений литературы. Автор гостеприимно вводит нас в свой личный круг чтения, анализируя своё отношение к прочитанному ещё в детстве Моэму или то, почему ему так близки тексты Татьяны Бек.

Обширное место в этом разделе занимает интерес к мемуаристике, в том числе и современной, той, где можно уже встретить фамилии знакомых или свою собственную. Я всегда читала мемуары с ощущением подглядывания, но этот вуайеризм мне нравился. Другое дело, что порой картинка в «замочной скважине» искажается под взглядом мемуариста. Кажется, что тот же взгляд на мемуарную прозу и у Бориса Кутенкова. С одной стороны, хочется правды, а с другой стороны, этой опубликованной правды никогда не будет. При жизни героя она превращается в сплетню, а после его смерти покрывается «мемориальным глянцем». Всё это особенно остро проступает в заметке о книге Наталии Черных, в которой, по мнению Бориса, изрядная доля обиды на многих, пусть иногда и подсознательной. Конечно, человеку всегда подспудно интересно, что думают о нём другие, пусть он этого и не озвучивает. В этом смысле показательно эссе, где Борис пытается представить, как выглядел бы мемориальный опрос памяти себя.

Сам раздел «О классиках и современниках» внезапно превращается на глазах читателя в мемуар о людях, с которыми приходится вольно или невольно коммуницировать автору, и о нём самом. Снова и снова на пределе откровенности Борис Кутенков пишет об отношении к литкритике, о противоречиях и точках сближения массовой и «высокой» литературы, о преодолении снобизма. И очень много мыслей о контексте нашего времени. Автор не называет по имени те приметы политической реальности, что обострили и без того противоречивые отношения в литературной среде, подверженной, с одной стороны, духу конкуренции, а с другой — тусовочному конформизму. Но многое читается между строк. Относиться к этому читатель может как угодно. Но вся эта книга — от первой до последней буквы — видится мне наиболее подробным и детальным свидетельством литературной и окололитературной жизни первой четверти нового века.

Я вышла из этой книги с ощущением, что продолжению быть. Литература не кончается никогда. Молчать ей некогда, ибо вокруг происходит жизнь, и её надо зафиксировать и пересказать. И кто-то подсказывает, куда должен повернуть сюжет этого вечного реалити-шоу жизни. То ли суфлёр-невидимка, то ли просто персональный критик за правым плечом.