Впервые опубликовано на интернет-портале «Литературная Россия».

Кирилл Анкудинов

Три уровня одного древа

<...>

Вообще-то его можно понять. Борис Кутенков — не «вольный стрелок», не «фрилансер духа» вроде Сергея Кудрина. Он — практикующий литературный критик и в качестве такового полностью погружён в текущую литературную ситуацию. И того мало: Борис Кутенков руководит добрым десятком литпроектов (помимо известного всем «Полёта разборов»), он участвует во множествах семинаров, ставит на крыло молодёжь, рекомендует малоизвестных авторов редакторам и сам редактирует, составляет коллективные сборники, пишет предисловия, разъезжает по всей России (и по «ближнему зарубежью» тоже) с рекламой проектов, посещает литературные вечера (и освещает их), вступает в полемику, жюрит в литконкурсах (и отбирает кандидатов на конкурсы), принимает участие в премиальном процессе и так далее. Я сам занимаюсь всеми этими штуками (за исключением разъездов по стране и с меньшей на порядки интенсивностью); мне понятно, что, свершая всё это, невозможно не иметь дела с иерархиями разного рода. Но и само ремесло критика по определению иерархично. Критик не может быть без собственного вкуса. Но (любой) собственный вкус — вызов литературной среде. Какое право у индивида на мнение, а тем более на оценки, в то время, когда у всей среды нет чёткого мнения ни о чём? И, кстати, среда куда болезненнее воспринимает позитивные критические оценки, нежели негативные. При том, что 90 % всех литкритических откликов и 99 % откликов Кутенкова являют именно хвалебные высказывания — такой парадокс.

В этой ситуации критику приходится нелегко. Особенно если он мнителен.

Уже первый текст книги Кутенкова («Почему меня не обсуждают?») имеет отношение к иерархиям, а, начиная с третьего текста, мы валимся в солёную-горькую пучину иерархизма, в океан мнений и взаимных обид.


«За что она вам так нравится? Я ничего в её текстах не нахожу. Мне кажется, вы находите в её стихах больше, чем в них есть», — критически заметил в переписке со мной поэт N о стихах поэтессы NN, к книге которой я написал предисловие. За предисловие к NN я уже «огрёб» по полной — меня упрекали в том, что её приземлённым и версификационно небрежным (как моим оппонентам кажется) текстам я приписываю не существующие в них достоинства.
 
Вряд ли меня можно упрекнуть в какой-либо личной пристрастности — стихи NN я откопал в потоке рукописей на форуме, где вёл семинар, и они сразу захватили до какого-то полудетского восторга.
 

Дворянин Панаев, услышав от (уже сломавшегося) критика-купца Николая Полевого: «Я иду навестить своего отца, уж такой у нас обычай, извините меня», — подумал: «Какое странное извинение!». Я тоже думаю: «Какое странное оправдание!» Критику нравится творчество поэтессы; зачем же оправдываться за это? Критику положено кого-то любить, а кого-то не любить, на то он и критик.


…интервьюер спрашивает поэта о том, какое удовольствие читатель получает от «сложного» текста; поэт же, отвечая, переводит стрелки, говоря о потенциальном разочаровании читателя, которому порой не хватает глубины, который выходит из воды тем же, кем и был.
 
Но как разделить? Сильная впечатляемость делает вторичной иерархическую значимость объекта внимания. И в этом случае нивелируется всякое «в них есть». Скажем, когда эффект от текста накладывается на детское впечатление, ностальгию, внутреннюю травму — и делает текст, вроде бы неважный по своим «объективным» достоинствам, серьёзным внутренним событием. Стирает иерархии.
 

Да и чёрт бы с ними, с иерархиями! Скажу больше: моё детское впечатление, моя ностальгия, мои травмы неизмеримо важнее, нежели потенциальные мнения гипотетического читателя в трактовке поэта, а также его интервьюера, трактующего интервьюируемого. И важнее общей иерархии, складывающейся из всех этих зеркал, отражающих друг друга. Документы кота Матроскина — его усы, лапы и хвост, а единственный документ литературного критика, заверяющий личность, — его вкус. Иных патентов (от профессиональной корпорации, от читателей либо от совокупной «иерархии») не требуется.


Что-то подобное испытываю от нескольких романов Александры Марининой, которые «легли» на нужный возраст, оказали на меня громадное влияние. И сейчас совершают во мне громадный духовный переворот. Об иерархии, о попытке поместить тексты в контекст здесь говорить бессмысленно.
 

Об иерархии вне личного фактора (в применении к кому бы то ни было) говорить бессмысленно. А романы Александры Марининой в контексты (в культурный контекст, в социальный контекст, в психологический контекст, в антропологический контекст, в контекст себя) помещать не только можно, но и до́лжно.


Некоторая внутренняя ограниченность парадоксальным (компенсирующим) образом приводит к усиленной эмпатии в адрес того, что по большому счёту не заслуживает эмпатии.


Ничего не понимаю. Как возможно испытывать эмпатию к тому, что эмпатии не заслуживает? Разве эмпатия — не то, что принадлежит только мне?


Как-то — неосознанному желанию находить красоты и глубины в продуктах массового творчества. Тех, которые для более снобистского, иерархизирующего взгляда будут всего лишь массовым продуктом, и только… И замещение попытки осмыслить это место — личной эмпатией: детской ностальгией, особым вчувствованием в то, что не видно снобу.
 

Ах, вот в чём дело! В речах снобов. Не надо слушать снобов, Борис!

Настроенность «на иерархии» вредит и личности критика. Ох, вредит!


…я влип в некоторые коррупционные отношения с глубоко непорядочным человеком, от которого получил «просто так» несколько крупных публикаций и приглашений… Когда глубоко непорядочный человек прислал мне «деревянной» почтой свою книгу — довольно-таки бездарную, — в ультимативном тоне заявив, что ждёт рецензии, я ощутил себя прижатым к стенке. При этом я уже знал о некрасивом интернетном скандале с моим дорогим и любимым учителем (в котором задиристый дорогой и любимый учитель был отчасти сам виноват, но всё же), когда глубоко непорядочный человек повёл себя неглубоко и непорядочно… Что мне оставалось? Пойти и повиниться перед учителем, сказать, что, если увидите в каком-то издании мою рецензию на N, так, мол, и так. Задиристый учитель, на моё удивление, отреагировал спокойно и адекватно — и даже, как мне показалось, без иронии пожелал мне удачи, сказав, что N влиятелен, а вам, мол, только начинать свою карьеру, и надо с ним дружить. Рецензию я постарался написать сдержанную и без особых похвал. До этого задиристый любимый учитель сам посоветовал: «Вы не берите с меня пример, я человек конфликтный».
 

О Господи! Автор ещё и публично исповедуется в том, что не способен выбраться из лабиринта личных (даже не вкусовых) иерархий и компромиссов.


И всё же такое отстранение непросто даётся, когда вижу очередное конъюнктурное юное личико, первоначально рассыпавшееся в комплиментах, а сейчас — как отрезало (и паблик, по «совпадению», полон теперь анонсами мероприятий моего недруга, пришедшего в литпроцесс с почётной нескрываемо-публичной миссией бороться с Кутенковым).
 

А чего ещё ожидать? Если критик только и делает, что извиняется за собственные вкусы перед лицом всех существующих и не существующих «иерархий», такого критика станут травить его же протеже. Сороконожка, так долго думавшая с какой ноги ей начать движение, что застывшая на месте, — станет первой добычей для фауны.

«Я» Бориса Кутенкова (как и «я») Кудрина пребывает в запертой комнате. Вот только если комната Кудрина лишена зеркал, то комната Кутенкова — вся в сплошных зеркалах. Зеркала разные: обычные, увеличивающие, уменьшающие, кривые (с разной степенью кривизны), выпуклые, вогнутые, с цветными подсветками. И все они бесконечно отражают и умножают одинокое «я» критика за чьим-то (мнимым) плечом.

Трудно быть стволом дерева. Ствол несёт на себе всю крону, весь процесс с его ветвями-тенденциями и листьями-индивидуальностями. Ему так легко сломаться под ветрами и бурями. Стволу надо быть твёрдым. Но у древа ещё есть корни…

<...>