Впервые опубликовано в электронном литературном журнале «Лиterraтура».

Александр Рязанцев

Не тратить слов, а запасать

Какое слово лучше всего описывает поэзию Александра Правикова?

Думается, таким словом может стать гуманизм — пристальное внимание к человеческой природе, искренняя любовь к человеку, вера в него. В нашу эпоху, когда цинизм превратился в обыденную защитную реакцию на вызовы реальности, подобная позиция автора выглядит почти как дерзость. Впрочем, это скорее упрёк не поэту, а времени, в котором мы все существуем.

Правиковский гуманизм отмечает и Анна Логвинова, которая пишет: «Завидовать смиренно перестаём, потому что видим человека с обострённым чувством справедливости. Он как будто пишет о себе, но следит за тем, чтобы всем другим что-то досталось.


Господи мой Боже, 
Боже не только мой.


По факту, к этому можно добавить и очевидную религиозность автора, учившегося не только в Литературном институте им. А. М. Горького, но и в Православном Свято-Тихоновском гуманитарном университете. Во всех его стихах, как лучших, так и не самых удачных, чувствуется большой духовный опыт, понимание, на котором строится глубинный оптимизм. Это не значит, что автор не чувствует тревоги — ещё как чувствует, особенно в последние непредсказуемые годы, и не стесняется писать об этих чувствах. Но даже когда кажется, что вокруг только тьма, во глубине души осознаёшь — всё пройдёт, и это тоже. То, что страшит, не вечно. Потому не стоит бояться.

Цитата Анны Логвиновой, кстати, взята из предисловия к новой книге Александра Правикова с очень милым названием «Бульдог судьбы». Важно отметить, что это всего лишь вторая книга; дебютную, «Внутри картины», автор опубликовал в издательстве «Воймега» ещё в 2013 году. И здесь мы вновь сталкиваемся с, казалось бы, совершенно нетипичной для нашего времени авторской позицией — в век цифровизации и социальных сетей, когда для того, чтобы донести свои мысли, нужно публиковать как можно больше материала, Александр Правиков поступает как мудрый, серьёзный поэт — он не торопится. Он живёт. Наблюдает за собой, окружающим и внутренним мирами. Пишет о том, что видит и слышит. И, когда набирается небольшая книга, публикует её.


Не тратить слов, а запасать 
Не торопиться их сказать. 
Закручивать, настаивать 
В лабаз на полки ставить. 

Потом в холодный день с утра
Достанем штопора
На стол поставим свой запас
И вычитаем враз.


Учитывая большой разрыв в публикациях — десять лет — можно сказать об избирательности автора, том, что он не готов показывать читателю всё, что у него получается. Только то, что отлежалось, прошло проверку временем и литературными журналами, и заслуживает места в книге, не засоряя её и без того небольшое пространство. Такой подход дарит одно из лучших ощущений, которые может принести поэтический сборник, — цельности. В нём практически нет слабых и недоработанных стихотворений. Что, однако, отнюдь не говорит о том, что с произведениями Александра Правикова всё так радужно и однозначно.

У них есть обратная сторона — я бы её назвал трикстерской. Напомню, что трикстер — архетипический образ мифологии, маргинальный посредник между мирами, намеренно разрушающий границы привычного. Это вечный провокатор, чья роль — встряхивать закостеневшие системы, привнося в каждое новое пространство опыт предыдущих миров, в которых он побывал. По факту, Александр Правиков этим и занимается — его стихи далеко не всегда такие серьёзные и взвешенные, какими они могут показаться благодаря приведённым выше фрагментам.

Рассмотрим два его стихотворения. Вот первое:


Тихой Балтики дождь
Языком шелестящим нашёптан.
И надежда на всё ж
Вылетает на велике жёлтом
Из-за мокрых кустов,
Поднимается выше и выше
И летит вдоль мостов,
Где крикливые чайки и крыши,
Где дома и дымы.
Как положено людям,
В наших инсулах мы
Будем помнить, а после забудем,
Как звучит благодать —
Запах роз, налетающий с моря,
Как не могут устать
Губы ангелов в каменном хоре
И как августа-кесаря серп,
Набирая разгон с каждым метром,
По белёсой косе
Малосольным уносится ветром


По факту, перед нами высокий стиль, переодетый в повседневность. Но очень кинематографичную: резкие смены планов (от мокрых кустов к крикливым чайкам), звуковая партитура с шипящими «ш» дождя и плавными «л» полёта, ритм, имитирующий прерывистое дыхание велосипедиста. Короткие строчки будто ступеньками ведут нас вверх — от бытовых деталей к религиозным образам (ангелы в каменном хоре, август-кесарь), чтобы в финале обрушить в «малосольный ветер», где язык чувствует соль на губах. И главное — этот текст не пытается быть «важным», он просто живёт на стыке повседневного и вечного.

Здесь нет пафоса. Но есть одно лишнее слово, которое выбивается из общего стиля — «велик». Это приём, типичный, пожалуй, для всех стихотворений Александра Правикова, можно сказать, его почерк, когда в самый неожиданный момент появляются сленговые и порой даже ругательные слова, которые то эпатируют и вносят сумбур, то просто выступают в качестве словесного кирпичика, заполняющего собой лишнюю лакуну в строфе.

Собственно, вот второе стихотворение:


Взбесилась ведьма злая…
Пешеходы разносят заразу,
Руки в карманах греешь.
Апрель чудовищна, но и прекрасна,
Как Тильда Суинтон или Белла Лестрейндж.
Это, Овидий, тебе не Европа.
Не Европа вообще.
Но лезет трава из земли, как из гроба,
Для холода и приключений.
Снег? Чо, правда? Слаба и нежна
И этим неотразима,
Она не борется, нет, она
Не замечает зиму.
И, не получая на грубость ответа,
Как ещё быть, не зная,
Ведьма сливается незаметно.
До скорого, милая, злая.


В этом стихотворении Правиков вновь демонстрирует свою характерную манеру — резкое столкновение языковых регистров, которое скорее раздражает, чем убеждает. Когда среди классических образов («ведьма», «Овидий») внезапно появляется грубоватое «Чо, правда?», из-за чего возникает ощущение не органичного синтеза, а нарочитого эпатажа.

Безусловно, это осознанный приём — но оттого не менее спорный. Поп-культурные вставки про Тильду Суинтон и Беллатрису Лестрейндж выглядят не естественным отражением современности, а скорее намеренными «пятнами», призванными искусственно освежить текст за счёт модных отсылок. Собственно, даже название сборника — «Бульдог судьбы» — отсылает нас к стихотворению «Патерсон», написанному под влиянием одноимённого фильма Джима Джармуша, обретшего какую-то особую, поколенческую любовь в российском сегменте Интернета.

В свою очередь, просторечия («разносят заразу», «Не Европа вообще») выполняют роль стилистических костылей — они не развивают образ, а лишь создают видимость «живой речи», при этом ритмически обрывая строку.

Со временем такой приём, когда только начинаешь читать сборник, претендует на свежесть, но затем начинает восприниматься как шаблон: читатель уже заранее ждёт, что возвышенный фрагмент будет намеренно «испорчен» сниженной лексикой.

Впрочем, словесные игры у Правикова удаются. И ему даже удаётся ломать четвёртую стену — например, в этом стихотворении:


Нет никаких счастливых концов. 
Нет вообще концов.
Дети становятся хуже отцов
Или лучше отцов

И вырастают отдельными
Сами себе людьми,
И сами уже обрастают детьми.
Как так? Поди пойми.

Потом превращаются в стариков,
А ты уже был таков — 
Смотришь ласково с облачков
На бородатых внучков.

Я говорю с середины одной
Страницы одной из книг
В библиотеке величиной
С мир. С миллионы их.  


В последнем четверостишии автор ломает четвёртую стену, напрямую обращаясь к читателю: он говорит с середины страницы книги, как будто «изнутри» текста. Тем самым он превращает стихотворение в рассказчика, а себя — в персонажа. То есть, стихотворение начинает разговаривать с читателем. И книга буквально оживает.

В этом можно увидеть часть более широкой тенденции: стихотворение всё чаще становится гипертекстом — границы между автором, текстом и читателем размываются, стены ломаются, поэтические высказывания обретают голос, а сами авторы оказываются героями собственных стихов.

В качестве примера, демонстрирующего ту же тенденцию, что и творчество Александра Правикова, можно привести стихотворение Екатерины Спиридоновой, где исчезающее «я» — как лирическое, так и буква — обращается не только к воображаемому собеседнику внутри текста, но и напрямую к читателю.


летние тени слетели с вечерних небес
ветви сирени нежнее чем девичьи бусы
если исчезну не спросишь
и легче слезы будет всплеск 
невских вод, шелест сумерек синеустых
если исчезну не вспомнишь мой звук и мой след
то ли ульев гудение то ли цветение вишни
вот уже шесть уже семь грустных строчек но нет
ничего нет
но ты и не видишь


Вопросы «Если исчезну — кто спросит?» и «кто вспомнит мой звук и мой след?» звучат как попытка удержать связь с внешним миром. Потерянная буква осознаёт своё собственное исчезновение — теряет звук, букву, голос — и в этом жесте становится не просто высказыванием, а самостоятельным персонажем. Оно говорит от имени того, кто исчез, и тем самым нарушает границу между текстом и читателем. Мы видим, как буква, ставшая персонажем, а потому и всё стихотворение превращается в живое существо — рассказчика, след, голос. Так же делает и Правиков. Такая поэзия вписывается в более широкую тенденцию современной поэзии: стихотворение становится гипертекстом, оживает, выходит за рамки собственного тела, а сам автор — уже не просто творец, но и герой внутри своего же текста. Стихотворение начинает говорить само, изнутри себя — напрямую к тому, кто его читает.

Разрушая границы между автором, текстом и читателем, Правиков создаёт не просто стихотворение, а диалог, в котором голос поэта становится одновременно внутренним и внешним, личным и универсальным. Эта двусмысленность и многоголосие отражают саму природу современной поэзии — она больше не стремится к однородности или идеальной чистоте, а обнимает разнородность, напряжённость и даже конфликт стилей и смыслов.

Именно поэтому целостность «Бульдога судьбы» выстроена не на однородности, а на разностилье — мозаике, где резкие контрасты и неожиданные переходы работают на создание глубокой, живой картины мира. В этом разностилье проявляется главная идея: поэзия перестаёт быть уединённым храмом для избранных и становится пространством живого, пульсирующего общения, в котором звучат разные голоса, разные истины, разные идеи и стили — высокие и низкие. Возможно, что возникающая между ними напряжённость становится смысловым стержнем — метафорой мира, где поэзия больше не живёт в башне из слоновой кости, а здесь, в народе, среди людей. Под Богом ходит.


Постаревший Бог среди горластых и рослых
Детей выглядит вовсе чужим.
Они суетятся, орут, решают вопросы,
То за ложки, то за ножи.

Ангелы шепчут: «Хочешь, 
мы сделаем тут прополку?»
Всё равно от них никакого толку
И уже терпения нет».
Он смотрит печально и шепчет: «Ещё немного
Они сумеют...» Звучит как бред
Но кто я такой, чтобы спорить с Богом.


Поэзия Александра Правикова — это вера в Бога.
А потому и в человека.