Впервые опубликовано на литературно-публицистическом журнале «Эмигрантская лира».

Александр Карпенко

«Космическая боль по человеку»

Стихи Елены Севрюгиной — это вдохновенные поэтические полотна, где начало стихотворения ничего не ведает про финал. Всё творится в высшей степени импровизационно. Коротких текстов у Елены практически не бывает — для стилистики поэта важен «разгон». Надо набрать в лёгкие побольше воздуха. После Иосифа Бродского поэты перестали бояться длиннот. Стихи у Севрюгиной летят вперёд — это движущая стихия слов. Сами строки — умные, выстраданные, рассчитанные на откровенного собеседника. Поэзия у автора — повсеместна: «я — ветер, улица, аллея, // по стёклам капли моросящие / негромким гулким forte-piano, / по переходам дань просящие / старухи с видом покаянным… // дома с зашторенными окнами, / печаль, звучащая на идиш, / и на асфальте листья мокрые — / и здесь повсюду, видишь. видишь…» Причастность поэта миру безгранична.

У Елены практически нет стихов, посвящённых какой-то одной теме. «Дроблю стальную музыку стиха / на интертексты», — признаётся поэт. И — кто знает — раздробленность в данном случае может быть богаче, чем цельность, поскольку проницательный читатель способен домыслить недосказанное, а сказано многое. Тема дробности мира возникает у Елены и в другом контексте: «кто в состояньи по силам кому / смыслом дробить первородную тьму…» («Колыбельная»). Дробится первородная тьма, но не душа поэта. Слово — не расщепляемо. Автор стремится состояться, «стать небом»: «распрямляется душа / мысль забрасывает невод / кто мне сможет помешать / если я хочу быть небом». Вопреки всему поэт стремится к высоте.

Душа у Елены Севрюгиной — это музыкальный инструмент, который нуждается в точной настройке: «ничего не исправишь / онемела рука / пианино без клавиш / превращается в шкаф / не стучат молоточки / строй не держат колки / и доходишь до точки / обнищанья строки». Порой у автора проскальзывает ощущение фатализма по отношению к происходящему в мире: «мне ничего не изменить / и не отречь и не отречься». Мне видится в этом цельность натуры и верность принципам: «оставайся для всех продлевайся во всём и тогда мы тебя украдём унесём». Сильное впечатление производит стихотворение Елены «посреди земного цинка». Слово «война» не произнесено, но угадываемое порой лучше, чем произнесённое: «посреди земного цинка / у поломанной воды / люди-циркули как в цирке / ходят кругом вдоль беды / оловянными сачками / ловят правду да не ту / золотыми хоботками / выпивают темноту». По первому впечатлению — это сюрреализм чистой воды. Наверное, так писал бы поздний Мандельштам, если бы жил в ХХI-м веке.

На мой взгляд, книга «Люди с человечками внутри» — очень удачная. Об этом можно судить даже по количеству стихов, которые хочется цитировать. Вдохновенные и сочувственные строки посвящены у Елены памяти Бориса Рыжего: «ты умел — другие не умели / жить легко и умирать легко, / видишь, как от боли онемели / все, кого «любил без дураков». // не сердись на слабых, будь мужчиной, — / вот уже в преддверии грозы / ангел, позабывший матерщину, / перевёл на небо твой язык. // милый мой, дождём ли. снегом талым, / светом ли, дрожаньем хрупких век — / в тёмный час, когда тебя не стало, / от вины заплакал человек…» Эпиграфом к этому стихотворению Елена Севрюгина взяла проникновенные строки Фёдора Тютчева: «Ангел мой, ты видишь ли меня?» Стихотворение Тютчева посвящено памяти его возлюбленной. Стихотворение Севрюгиной о трагической судьбе Бориса Рыжего написано на таком же градусе сопереживания. Это редкий дар души. Важнейшее качество для поэта — способность к сочувствию. Особенно — сегодня, «у границ моей монголии»: «вновь ожидать ничего впереди мне ли не знать этой боли в груди сталелитейского плача».

«Люди с человечками внутри» — книга, к которой хочется возвращаться. Поэтическое дыхание сочетается у Елены с тонким инструментарием: «два гения, две правды — Бах и Бог, / и снова задышала — выдох/вдох — / разбуженного неба диафрагма, / и, проиграв прелюдии на бис, / земные горизонты поднялись, / и вырвался на волю жизни смысл, / как магма…» Поэт тонко чувствует музыку и талантливо передаёт впечатление от её прослушивания. Мы оставляем автора на высокой ноте расставания не навсегда: «оставь меня в застенчивом раю — / тоску мою, доверчивость мою, / космическую боль по человеку, / живущему внутри меня и вне, / взращённому на ветре и огне, / невнятному ни городу, ни веку — / он будет здесь, когда исчезнешь ты, / когда истлеют рёбрами мосты, / и скрасят ночь созвездия иные, / и приведут волнения земные / к порогу первобытной немоты».