Впервые опубликовано в медиа о поэзии Prosodia.

Ирина Кадочникова

Поэтика обретения, найденная поэзия, география иномирья:

Сваровский, Смагин, Хоменко

<...>

Юлий Хоменко много работает с категорией пространства: переулки и улицы (Сивцев Вражек, Борисоглебский переулок, Barmherzigengasse), города (Вена, Вененция, Москва, Озёры, Тверь, Петербург), горы (Альпы, Эверест) и прочие географические объекты, среди которых, например, французская деревня Живерни и Бермудский треугольник. Но разнообразие на самом деле сводится к единству, к похожести всего на всё: «поразительно / если не подозрительно / сходство / Barmherzigengasse / и Борисоглебского переулка // лишь завали их / по самые брови / снег». С одной стороны, Хоменко важна конкретная, реальная топография: «я по Австрии нестрогой / фигурально всё иду / и иду своей дорогой». Но здесь ключевое слово — «фигурально». Потому что топография Юлия Хоменко не совсем реальная, а больше метафизическая, что и находит отражение через центральную метафору.

В цикле «Переулок Ласточек» раскрываются парадоксы развёртывания пространства: «переулок Ласточек / должно быть кратчайший в Вене // не хватит и на один залихватский / зигзагообразный / чирк» — «переулок Ласточек / должно быть длиннейший в Вене / не хватит и жизни чтоб». Подлинное — это то, что совмещает в себе противоположности и крайности, то, что есть и не-есть одновременно: «переулок Ласточек / то возникает на карте / то с неё исчезает». Но исходя из того, что исчезновение никогда не бывает окончательным, а мимолётное одновременно оказывается вечным, в системе координат Юлия Хоменко смерть дедраматизируется: «Впечатление такое / Что никто здесь не живёт // Впечатление покоя / И такое что вот-вот // В этих окнах отразится / Неба синь и благодать // Или тех качнутся лица / Здесь которых не видать».

В этом смысле Хоменко вписывается в парадигму современной поэзии, связанную с осмыслением диалектики бытия и небытия. Мортальные сюжеты в текстах современных авторов, как правило, содержат в себе заряд витальности: смерть только как смерть поэзию перестаёт интересовать. Это очевидно в поэтике Вячеслава Попова, Дмитрия Данилова, Нади Делаланд, Александра Переверзина (можно привести большой ряд имён). И Хоменко тоже оказывается в этом ряду. Сквозь мир и его пёструю географию просвечивают контуры иномирья («заречье / несбыточней зазеркалья»). Один из порталов — «Сущёво»: «осмотри его окрестность / и овраги и кусты // чтобы кануть в неизвестность / мог без промаха и ты». Сущёво — имя говорящее, от «сущего», «существующего»: небытие и бытие совмещаются, осуществляются одновременно. Эта интенция определяет ключевую ноту стихов Хоменко — светлую, прозрачную. Несмотря на присутствие темы смерти (смерть может констатироваться сухо, буднично: «жил он [Шуберт] и умер / за тридцать едва было ему») книга кажется на редкость жизнеутверждающей.

Концептуальность названия заключается ещё и в том, что оно намекает на несколько антитез (как минимум на три): в переулке Ласточек сходятся низ и верх, культура и природа, статика и динамика. Над земной географией надстраивается география не-земная, тоже иномирье, — жизнь неба: «селфи с небом которое / позировало охотно / вошло не всё»; «где именно / Сивцев Вражек / пульсирует / меж планет». Культурное измерение (музыка, живопись, поэзия) срастается с природным, и шов совсем невидим: «море копирует / картины Айвазовского / по-любительски / от души». Наконец, твёрдые координаты мира вдруг оказываются зыблющимися, исчезнувшими и при этом всё равно существующими:


в доме напротив сияет окно
ярко сияет в снесённом давно
каменном доме напротив
ладно сияй я не против


Переходность, амбивалентность — одно из главных свойств поэтики Юлия Хоменко. Это поэтика перетекающих друг в друга пространств, модусов и форм бытия —  поэтика сиюминутности, перетекающей в вечность.